Номер 03, 2006

Александр Кузин: Доктор-садовник

Символ ортопедии – кривое дерево, поддерживаемое палочкой. «Работа у нас и впрямь как у садовников, – рассказывает доктор Александр Кузин. – Провели определенный этап лечения – и ждем результатов. А потом следующий, за ним – еще один. И так постепенно что-то начинает получаться». Труд, действительно, кропотливый. Ведь «деревца» у этого «садовника» еще совсем тоненькие и неокрепшие. Его пациенты – дети.

На дружеской ноге

В кабинете заведующего отделением травматологии и ортопедии Российской детской клинической больницы заслуженного врача России А.С. Кузина первым делом замечаю пластмассовый позвоночник, прислоненный к стене. Александр Сергеевич перехватывает мой взгляд и показывает на противоположную стену: там, на полках шкафа, подарки его маленьких пациентов. Обнявшихся медвежат одна из них вышила специально ко дню рождения доктора. Другие что-то лепили, вырезали, мастерили. Лошадку, например, нарисовала бывшая пациентка, которая привела на прием к Кузину уже собственного малыша.

Доктор тоже дарит детям какие-нибудь «мелочи»: игрушки, машинки – своего рода талисманы, чтобы те быстрее поправлялись.

– Каждое утро у меня обход. Этот ритуал сложился за десятки лет: обязательно всех оббежать, – говорит он. – Когда были свои больные – их обходил, теперь все отделение – обхожу всех. Пациенты меня ждут. Со всеми поздороваешься, с кем-то посюсюкаешь, взбодришь кого-то, пошутишь. Чем меньше дистанция между ребенком и тобой, тем лучше. Они больше тебе доверяют. Нельзя казаться таким важным доктором, надо быть «своим дядей». Главное – хороший контакт с ребенком. А это может получиться только в случае, если он чувствует, что небезразличен тебе.

Взрослых Александру Сергеевичу лечить тоже доводилось. Однако с ними, признается доктор, приходилось труднее. Слишком уж привык к детским непосредственным эмоциям: если больно – плачет, хорошо – смеется. Со взрослыми другая история: заберутся в свой «футляр», и попробуй достучаться до них... К ним нужен совсем другой подход, а он вырабатывается годами. За тридцать лет работы с маленькими больными врач научился подбирать «ключик» к каждому из них.

– Когда я занимался нейротравмой, то проходил стажировку в Институте им. Склифосовского. Мне тогда тридцати еще не было. Странно было слышать от старушек обращение «сынок». Ведь для своих пациентов-детишек я – «дядя», – смеется доктор.

– А на лечение собственного ребенка вы бы решились или передоверили бы его другому специалисту?

– Это очень тяжелый вопрос. Даже диагностика, которую делаешь близкому, – это ужасно: и найти что-то боишься и пропустить – тоже боишься! Со старшим сыном был случай. Лет в шесть у него заболел живот. Я посмотрел: симптомы подозрительно напоминают аппендицит. Начал вспоминать, кто у нас дежурит. «Нет, – думаю. – Ну не те, кому бы я свое дитя доверил». А самому оперировать – не дай Бог! Хорошо, что пока я ломал голову, у сына все прошло.

Александр Сергеевич основал семейную династию. Его старший сын (у Кузина трое детей) детский хирург. Может быть, и кто-то из внуков – их у доктора тоже трое – примет медицинскую «эстафету». Но пока они только играют «в доктора».

Как ему самому пришло в голову стать врачом, не помнит. Альтернатив, кажется, просто не существовало с самого детства. В семье был культ врачей: получившему серьезную травму маленькому Саше медики спасли жизнь.

Доктор говорит, что всегда знал точно: будет поступать во 2-ой Мед и обязательно туда поступит. Все остальное за него решил случай. Абитуриент Кузин выбрал лечебное дело – собирался стать взрослым врачом. А приемная комиссия зачислила его на педиатрический факультет. Спорить не стал, о чем впоследствии никогда не жалел.

– Вы в судьбу верите? – спрашиваю Александра Сергеевича.

– Наверное. Сейчас в нее все верят...

Мужская работа

– Травматолог – абсолютно мужская специальность? – спрашиваю доктора.

– Да, – безапелляционно отвечает Кузин и тут же осекается: – Но моим лучшим учителем была женщина – Сусанна Иосифовна Удрис. Характер у нее был – ого-го! И энергии – на десятерых, если не на сто! Когда попал к ней, то за месяц похудел на 6 кг – так они меня гоняла. А самая лучшая ее похвала молодому врачу была – обращение «дочка» или «сынок». Я был ее последний «сынок».

– А свою самую первую операция помните?

– Помню даже фамилию мальчика, которому удалил аппендицит, еще учась в институте. Начиная с четвертого курса, я ходил в кружок детской хирургии и на дежурства в больницу – учиться. Мне разрешали перевязки делать, ранки зашивать, ассистировать на операциях. А потом доктор решил, что я уже готов к более серьезным вещам. И под его началом я оперировал пациента Пухового. Доктор мне сказал потом: «Теперь, Саша, все у тебя пойдет как по пуху!»

Но до сих пор любая операция для доктора Кузина связана со страхом. Вдруг что-то пойдет не так?

– Многим кажется, что самое страшное в нашей профессии – анатомичка в институте. Глупости. Мертвым не больно. Не дать умереть живому человеку – это страшнее. Особенно, когда видишь, что, не смотря на все твои усилия, он все равно уходит… Слава Богу, что это редко бывало в моей практике, – произносит мой собеседник, закуривая сигарету.

Он даже предоперационную традицию себе завел – всегда одевать бахил сначала на правую ногу. И еще, говорит, ни разу в жизни не сделал разреза, не обратившись Туда.

– Вы верующий человек или суеверный?

– Верующий, хотя в храм не хожу – Бог внутри должен быть.

– Видеть страдания взрослого человека – тяжело. В сотни раз тяжелее, когда мучается ребенок. Как преодолеть жалость к маленькому пациенту и надо ли пытаться ее преодолеть?

– Жалость как раз и позволяет искать самые безболезненные пути, – объясняет Александр Сергеевич. – Правда, раз в год, примерно, наступает «кризис жанра». Когда переполняешься чужой болью и хочется все бросить. Пару недель бывает полная апатия. А потом обязательно происходит что-нибудь, что всколыхнет эмоции, и расставит все в душе по местам… На этой работе мудреешь быстрее.

Недаром, наверное, из врачей получаются со временем либо циники, либо философы. В этой профессии невозможно остаться равнодушным. Равно как и невозможно привыкнуть к детской боли.

Самый страшный случай в практике Кузина произошел, когда он работал травматологом в больнице им. Русакова. «Скорая» привезла восьмилетнего мальчика, которому поездом отрезало ноги.

– Нервы сдали даже у медсестер, – вспоминает доктор. – Я понял: кроме меня – некому. Сердце сжалось, руки дрожали, но, оказалось, не это было самым ужасным… Когда он вышел из наркоза, то спросил у меня: «Дядя, а у меня ножки вырастут?» А я говорю: «Вовка, ты не ящерица: ножки у людей не вырастают заново… но можно сделать искусственные».

Терпеливая профессия

– С травматологии хирургия начиналась. И, думаю, ей же медицина и закончится. Если все-таки придумают таблетку от всех болезней, то от сломанной ноги она вряд ли поможет, – говорит доктор. – Правда, последние двадцать лет я больше занимаюсь ортопедией – последствиями травм и врожденными патологиями. Хотя по характеру я травматолог. Это более динамичная работа. А в ортопедии все делается постепенно.

Смысл ортопедии доктор Кузин по-настоящему понял, когда ему и врачам РДКБ удалось поставить на костыли девочку, которая была прикована к постели. У четырнадцатилетней пациентки был сепсис, остеомиелит и осложнение – поражение спинного мозга. Благодаря работе специалистов через несколько лет она научилась ходить на костылях. Поступила в художественное училище.

– Она очень здорово лепила. Мы ей покупали пластилин, – рассказывает Александр Сергеевич. – Сейчас ей уже лет 27, а ее поделочки у меня на полке стоят до сих пор.

Кстати, шкафы, которые теперь хранят обширную коллекцию игрушек и рисунков, Кузин и его коллеги когда-то собирали сами. А еще строили перегородки, расставляли кровати для будущих пациентов. Одним словом, именно они и создавали отделение травматологии и ортопедии РДКБ.

– Врачей надо было набирать – молодых ребят, – говорит доктор. – Учил их тому, что сам умел. Сейчас они выросли, и мы уже с ними учимся вместе.

На третий год работы, в 1988 году, коллективу молодой больницы пришлось пройти настоящее испытание. В РДКБ поступили одиннадцать самых тяжелых детей из пострадавшей от землетрясения Армении. Всем им грозила ампутация. Врачи неделю жили в больнице. Круглосуточно оперировали, сменяя друг друга. В итоге сохранить руки и ноги удалось всем пациентам.

– Сейчас вспоминаю, и не верится: у нас тогда ведь еще оборудования-то толком не было, – делится Александр Сергеевич. – Но потрясение и позволило нам сработаться. Это был основополагающий момент, который дал толчок к развитию больницы. После этого мы стали уважаемой клиникой.

Ставили на ноги специалисты отделения травматологии и ортопедии и детей из школы №1 города Беслана.

– Что поддается лечению лучше: травмы или врожденные аномалии?

– Травмы у здоровых детей. А в ортопедии, в большинстве случаев, к сожалению, невозможно сделать человека полностью здоровым. Наша задача – максимально его адоптировать. Даже если у пациента врожденный вывих бедра, мы его прооперировали, реабилитировали, и все прекрасно – это еще не значит, что он потом не захромает. Ребенок же растет.

Сегодня команда Кузина оперирует три дня в неделю. Могли бы, говорит доктор, и чаще, но пока новый оперблок в РДКБ только строится. А вообще рекорд отделения – 15 операций в неделю.

– Вы домой «тащите» проблемы с работы?

– А куда от профессии денешься? На любом застолье кто-нибудь обязательно спросит: «У меня здесь болит. Что это такое?»

Иной раз видишь на улице маму с косолапым ребенком, и хочется подойти спросить: «А вы у ортопеда были?» Еще хуже, когда приходят с кривоногим малышом на прием. Спрашиваю: «Неужели, не видите, что ножки кривые?» – «Я думала, такие и должны быть…»

– Вы позволяете себе ругать родителей, которые приводят к вам запущенных детей, не выполняют ваши предписания?

– Не позволяю. Хотя иногда и ударить таких родителей хочется! Возишься с их ребенком – только что-то начинает получаться, а родители то забыли, это не сделали – и все насмарку!..

Бывает, что и матом кроют… Когда я работал в травмпункте, моим пациентом был мальчик, на которого родители вылили кастрюлю кипятка. Одежда прилипла к коже, все в пузырях. Я стал все это новокаином обрабатывать, а ребенок-то орет. Перевязал, вышел в коридор, чтобы справку родителям отдать, а отец его на меня взвился: «Ты садист!» ну и так далее… Меня трясет, но я сдерживаюсь. Потом посидел в кабине – отошел. И пациенты остальные поняли все – хотя очередь была тогда большая – не стучали в дверь: ждали, когда я успокоюсь.

Увлечения травматолога и ортопеда Кузина вполне соответствуют профессии: автомобиль, горные лыжи, лошади и дайвинг. Травму получить – легче легкого, что и говорить. Как-то доктор-горнолыжник упал и вывихнул плечо и прямо на трассе сам себе его вправил.

Пока мы разговаривали, в коридоре заливался какой-то малыш. В дверь постучали: «Александр Сергеевич, там девочку привезли – кроха совсем, – мы ей распорки ставили, помните?» – «Да. Начинайте, я сейчас» – засобирался доктор.

Напоследок я спросила:

– Врачи – избранные люди?

– Есть такое выражение: «Боженька в лоб поцеловал» – хорошо, если врач такой, – ответил доктор.

А я подумала, что передо мной именно такой врач.

Анастасия БЕЛЯКОВА

К началу ^