Номер 06, 2005

Эксперименты пеликана

Не зря символом высшей учительской награды значится пеликан - птица, как известно, жертвенная и на все ради детей готовая, даже на то, чтобы, как Данко, выдернуть сердце из груди. Сердце свое сейчас терзают большей частью бабушки и женщины неопределенного возраста, а молодежь, как известно, не очень-то стремится обременять себя тяжкими жертвами. Вот и мои знакомые из «педа» - их у меня аж пятеро (!) - никто так в итоге и не остался в школе. Удивляет как раз другое: что есть личности, кто не просто остался на пеликановом поприще, но даже поторопил это событие. Алексей Кузнецов, молодой человек 26 лет, в бытность свою дипломником не удержался, чтобы побыстрее разделаться с научной работой и уйти в школу. Белая ворона или розовый пеликан - вопрос о раскраске в случае с Алексеем не столь существен, как и о том, как же он дошел до такой жизни….

А я вот докажу…

Надо сказать, он вовсе и не собирался учительствовать, этот мальчишка из престижного столичного лицея, тем более ведать откровенно «женской» епархией - быть словесником. Все вообще катилось к тому, чтобы он оказался в инженерном МИЭМе и корпел над сопроматом. Он и оказался, причем один из немногих товарищей по физмат-классу, но корпеть над точной наукой не захотел. Поскольку сам себе признался, что «пошел на автомате, из банального школярского посыла: вот выпустили на волю, надо куда-то пристраиваться, чтобы меня опять кто-то пас». Но уже на первой лабе понял: математика не его, покопался в себе, вспомнил, что его любимая стезя вовсе не инженерия, а… книги и еще раз книги. И все - решение принято, твердое и мужское: заблудшая овечка не желает плыть по течению своей чудесно удачной фортуны. А может, и другая причина была - из юношеского духа противоречия показать, что он не «такой, как все».

- Следуя велениям гордости и самолюбования, пошел в деканат заявлять, что не желаю изучать «их» науки. Они обиделись: все-таки первый курс, первый семестр... Но отпустили, так и случилось мое поступление в Городской педагогический универ.

- И в школу пошел, чтобы быть не «как все»? - удивляюсь я.

- Отчасти да. Сокурсники еще в вузе выражали желание не связываться со школой, но моя природная любовь к противоречиям привела к решению: а я вот сделаю наоборот, докажу…

Кому и что хотел доказать Алексей, не известно, ясно другое: человек хоть и не сразу, но попал в колею, по крайней мере, предмет для инженерии выбрал куда более интересный, чем гайки.

- Постоянно крутиться среди прекрасных своей молодостью юных душ, которые сияют на тебя глазищами, лепить «живые» предметы - да что вы?! Это же тонкое искусство и дипломатия…

Без дипломатии и, правда, не обошлось. Как только вырос посреди класса длиннющий и худой мужчина, школьный люд взволновался: такой молодой, да он вовсе и не учитель! И устроили проверку на вшивость: покусывали, шушукались, хихикали. Девчонки с деланным равнодушием и едкостью на языке, а парни, как и положено, с грубой хохмочкой да подковырочкой. В общем, скучать не давали: старшие выкидывали свои коленца - то спорили до исступления, то демонстративно на уроке по Пушкину читали Акунина; младшие свои фокусы придумывали. Было дело, устроили игру в прятки: залезли под парты, а когда Алексей вошел в класс, с криком «сюрприз!» выскочили, как черти из шкатулки, чем несказанно удивили классрука. Он-то, святая простота, думал, что такое бывает только в «Ералаше», а тут на тебе - большая перемена, тушите свет называется. Другой сбежал бы, Алексей же прирос к своим «живым предметам» и попытался инженерить души - конечно, не без помощи Пушкина и Толстого. Не тут-то было, души эти воспитанию не поддавались и норовили сами «приручить» молодого, да раннего.

- Учили меня повышать голос и прибегать к строгим мерам, когда мне этого совсем не хотелось. Пришлось работать над интонациями, но подстраиваться под них не стал, только уверенность - главное мое приобретение в школе и победа над собой - придала веса в их глазах.

Авторитет - вообще первое дело в педагогике, без этого никуда: дети чутки к любым слабостям и недостатками учителя, устал, растерялся, вышел из берегов - все замечают, прощают или не прощают. Монстры какие-то, поежилась я, на что Алексей даже рассмеялся: он-то с детьми каждый день в «полевых условиях», каждый день отстаивает право быть таким, как он есть - личностью без маски злодея или добряка. Видимо, еще поэтому, для веса, Алексей носит бородку, длинные, до плеч, волосы и очки а’ля Добролюбов, хотя и убеждает меня, что он, мол, представитель старомодный профессии и соответственно должен блюсти традиции. Но имидж, он и в педагогике, получается, все.

- Вот видите, сначала самоутверждались за мой счет, а теперь почему-то пришли, - слегка кокетничает мой герой, закрыв дверь за своими выпускниками. Легко догадаться, почему: вернулись неспроста и ругались - значит, на то были причины. Популярность? Или тоже из духа противоречия? Или у них, у школяров, своя защитная реакция? Впрочем, так похожая на вашу, Алексей Алексеевич…

Соучастники

Яблоко от яблони, конечно, недалеко падает, и совсем не странно, что учитель и ученики в чем-то схожи. Но тут случай особый: у препода еще свежи собственные школьные и универские воспоминания, еще помнится, как сам терзался «Войной и миром», посему и философия Алексея, как дважды два, проста: разными способами можно замучить бедных детей, но зачем? На сей демократизм дивятся старшие коллеги и покупаются дети, но он по-другому, видимо, и не умеет: не умеет заставить зубрить Белинского и Писарева, не умеет ставить двойки за пропущенный урок и клеймить позором того, кто смел утверждать, что Наташа Ростова - дуреха. Ведь тот, кто «смел суждение свое иметь», хотя бы и глупое, - достоин похвал, ведь он мыслил, он работал.

- Даже если дети заявят, что Толстой - городской сумасшедший?

- Не успеют сказать, я опережу этот детский экстремизм. Приведу им в пример собственный опыт, буду цитировать кучу критиков, им неизвестных, которые то же говорили о писателе, и ребята поймут, что противоречить нет смысла, ибо, противореча одному мнению, они соглашаются с другим. Им останется не сражаться, а выбирать и присоединяться, искать аргументы, а значит, думать. Я, конечно, дам им Белинского, но только как одного «из» и в дополнение к их собственным мыслям, чтобы они радовались: вот, кто-то из великих с ними согласился. Не они пошли на поводке, а наоборот, их слова оказались созвучны…

Это не попустительство, просто Алексей очень хорошо помнит, как сам дерзил русичке: на каком, собственно, основании один из читателей записал свою точку зрения, а все остальные ее скушали? Почему он, а не я? Протест «не навязывайте мне!» слегка остудили универские преподы, но не убрали.

- Так будь же добр, прочти «Грозу», а не хочешь «Грозу» - читай «Бесприданницу», другого выбора нет, - даже это он выдавливает из себя через силу. Прессовать не его метода, его манера - театр, упоенное чтение вслух, «на классе» и дискуссия на равных. Кусками, иногда даже целыми главами, зачитывает Алексей своим оболтусам любимых классиков. Ибо Бог с ними, с традиционным для школы анализом конфликта и проблематики, часом не науку учат, а изящную словесность. Да и как, в конце концов, словами описать красоту языка Гоголя? Только озвучить, и Алексей иногда озвучивает и еле удерживается от соблазна делать это постоянно и бесконечно, ведь «автор лучше всякого комментатора - собственно, ему все посвящаем».

Это «Вредная» привычка с детства - книжки из папиного шкафчика, семейные чтения перед сном - все, как в лучших традициях дворянского дома. С той лишь разницей, что родители у Алексея не ученые-филологи, папа - экономист, мама – врач, публика, между прочим, читающая. Конечно, есть в классном чтении и свой педагогический маневр, и Алексей это не скрывает: маленькое ноу-хау он перенял у университетских преподавателей. Они открывали прозаиков, читая «на слух», выделяя нужное и важное интонационно, Алексей добросовестно фиксировал, как надо читать, - и вот, пригодилось.

- Пусть кто-то вовсе не открыл Пушкина, а кто-то читал, но забыл, но двадцать минут коллективного приобщения, когда мы постигаем поэзию сообща, делают нас сообщниками. Вдруг оказывается, что мы носители общего знания, соучастники, а значит, спорим и обобщаем полученное на уроке, как равные.

Кузнецов вообще любит слово «соучастники», учитель и ученик - не его сочетание. Казалось бы, мысль изреченная есть ложь, так нет же, молоденькому словеснику как будто и это неизвестно: слово для него, и прежде всего устное, нагрузка только на сердце, для ума - «отдохновенье», во всяком случае пока… Пока он ведет физмат и медклассы в гимназии № 1530 «Школа Ломоносова»: ведь он же понимает - черта это времени или нет, все равно, но детям некогда, все они очень заняты, задерганы, приплющены физикой и математикой. У старших - репетиторы, у младших - драмкружок, кружок по фото, а тут еще Алексей Алексеевич с бабушкиными талмудами: «нате, детки, почитайте книжечку». Спасибо, не надо. Да и не их это дело - искать в библиотеке нужную книжку и потеть с работой над ошибками. Поэтому анализ, сопоставление и прочие литературоведческие прибамбасы учитель оставляет себе, и правильно, считает он: «если ребенок что-то не понял и с сочинением подкачал - не его это вина, а моя оплошность, плохо, значит, объяснял». Потому не по-детски деловым школярам отдаются на откуп только удобоваримые лекции и театр одного актера - чтобы не было уж совсем откровенных полуфабрикатов от литературы. Впрочем, все это пока эксперименты, шутит Кузнецов.

- Дети вовсе и не обязаны испытывать пиетета перед мэтрами. Кто-то готов пускать слезу при одном слове «Пушкин», но он так воспитан, это семейное. Кто-то готов играть по правилам учителя, но таких единицы, большинство же чутки к своим оценкам, вот и не надо запихивать классику в них. Ну что поделать, если Толстой с Достоевским не писали букварей для подростков: им, 15 - 17-летним, классиков еще и не понять. Но и не познакомить детей с великими - есть риск, что никогда и не откроют, а так - задай направление, покажи щелочку, остальное сами увидят, когда повзрослеют и захотят читать.

Ведь проблема не в том, что читают. А читают - не трудно догадаться - то, чем пестрят все витрины: Акунин, Донцова, Пелевин, Коэльо, Перес-Ривера. Кстати, на двух последних, Алексей не отрицает, сейчас не просто мода, но и великая потребность: поиск своего пути, собственного «я» - все это так близко юнцам, так полезно. Но ведь те же самые мысли и ответы на «проклятые» вопросы есть и у Достоевского, и того же Толстого. И как объяснить старшекласснице, которая на перемене приносит Алексею «Пятую гору», что он уже это где-то читал? Только поспорить и под занавес отшутиться: «Ваш покорный слуга докатился до такой стадии, что ему интереснее всего читать классику».

Потому и проблема вся - просто увлечь чтением, а дальше сами выберут - китч или не китч, рассуждает учитель. Кто-то, между прочим, уже выбрал, и их Алексей нагружает по полной: факультативы, репетиторство, ежегодные Ломоносовские чтения. У старших целые курсовые получаются, младшие только пробуют себя: в этом году, например, у Алексея две шестиклассницы пытаются сравнить одна - сказки «Пиноккио» и «Буратино», другая - переводы «Хоббитов». Шестой класс! Для них уже отпал вопрос «читать или не читать» - они читают, как читал запоем, всеядно в детстве сам учитель. Кстати, тоже не «стариков», а в основном приключения. Алексей даже Толкиеном переболел и успел побегать по лесу с мечом. Правда, и «лесные баталии» ему казались не игрой, а ключом к себе, но это уже отдельная история…

В поисках духа

Мы сидим верхом на партах, ибо за партой дискомфортно, пресловутая дистанция «ученик - учитель». Пьем чай и, как дети, смеемся над перлами школьников. «Татьяна Ларина ехала с поднятым задом» еще цветочки, Кузнецовские подопечные выдают ягодки поострее, а он их расклеивает, без указания авторства, разумеется. Стенд, до отказа залепленный Толстым, думает Алексей, никому не интересен. А тут останавливаются, читают: как у классика - мир, смеясь, прощается с прошлым. Впрочем, под ироничной шапкой «Ваши перлы, или Чему я вас научил» устроилась парочка дельных афоризмов и цитат, но это единственный намек на перст указующий. Все остальное - детская отсебятина: «Се страсти в «Б»» по житию их бедному». Стихи, стихи, причем недурно написанные… Ну, как тут не соответствовать? Алексей и соответствует, сам пишет - нет, не стихи (жизнь прозаичная), а дневники, - мысли, впечатления, путевые заметки. Есть, главное, о чем писать: автостоп, например, рюкзак на плечи, палатка в зубы и пошел - это его маленький секрет. Правда, как истинный словесник, куролесит Леша не по курортам и островам, а по городам и весям провинции - в поисках, как он смеется, «истинно народного духа».

- Иначе все мои проповеди о русском национальном характере пустой звук. Особой цели у поездок нет: даны будут рассказы бабушек, поймет, что ехал за этим. Виды - значит, за видами. В его дневник, не сомневаюсь, попадет и наша встреча. Съерничает или обобщит, не знаю, но догадываюсь: все его «никому не нужные, бесконечные мемуары» - не только фиксация жизни, но еще и проверка себя, вечные самокопания.

А кто ты сегодня? Ты вообще достоин учить и кого-то править?

Кто уж кого выбрал: он профессию или профессия его, - не знаю, но, честное слово, в своей тарелке человек. Учитель в кубе, учитель при месте: о таком, кажется, и я когда-то мечтала, э-эх…

Наталья ЕМЕЛЬЯНОВА

К началу ^