Номер 2-6, 2013

Елена Антимонова – Из обдуманного и записанного

Каждый собиратель мечтает встретить художника, чья творческая фантазия оказался бы созвучным твоему собственному представлению о прекрасном.
Письма Елены Антимоновой, адресованные своему старшему другу-коллекционеру, помогают приоткрыть таинственный мир исканий…
Предлагаем читателям несколько эпистолярных фрагментов.

Это лето прошло под знаком работы с кожей. Мы превратили в прекрасный «старинный» том с рельефной крышкой в золотистой коже с красиво разрисованным обрезом и форзацами два томика очень плохо изданного в 50-ые годы «Декамерона». Но большая часть времени ушла на работу над иллюстрациями к французскому фаблио. Обрамление моего письма – фрагмент этой работы. Надеюсь, когда-нибудь показать Вам ее целиком.

Грустно, что лето подходит к концу. Погода была так переменчива, что не позволяла душе сосредоточиться на одном ее состоянии и, насытившись, впитать в себя воспоминание о тепле, которым согреваешься и зимой.

Мало писала акварелью, а этюдник с маслом так и отправился обратно нераскрытым.

Пора приниматься за заказную работу. На сей раз это книжка-малышка для Детгиза. Срок сдачи ее конец сентября. Постараюсь оттянуть его до октября. Может быть, к моему приезду вы уже вернетесь из Франции, и я окажусь одной из первых Ваших слушательниц.

В свое время, когда читала воспоминания А.П.Остроумовой-Лебедевой, страшно ей завидовала, ведь начала у нас с ней были очень похожи, обе окончили живописные факультеты и по стечению обстоятельств, по склонности, обратились к графике, но она, окончив академию, учится в Париже у Уистлера, а я после 2-го «отличного» диплома, – но не в этом суть, – не столько «Парижу» завидовала, сколько обществу, общению, которого всю жизнь была лишена.

В Академию я поступила, не зная латышского языка, и первые годы проводила в гордом одиночестве, что обернулось неожиданным счастьем, лишенная возможности поддерживать легкую беседу коллег, я предпочитала все свободное время проводить в библиотеке. И там обнаружила залежи сокровищ – полные комплекты «Мира искусств», «Аполлона», «Золотого руна», «Столицы и усадьбы» и прочие интересные издания. Вскоре строгие старушки библиотекарши ко мне привыкли и пускали рыться на самых отдаленных полках. Наверное, с тех пор я и привыкла хорошо чувствовать себя во времени прошедшем. Читать старые журналы, как если бы была их современницей, жить их художественными задачами, от которых до сих пор не могу отрешиться. А самым любимым чтением стали мемуары. И, конечно, Бенуа, которому есть что рассказать и который владеет мастерством рассказчика, как никто другой, при поразительной своей памяти, внушает самые горячие чувства.

Огромное спасибо за это бесценное удовольствие.

Моя коллекция невелика, но как оказывается, в ней представлены почти все наши серьезно работающие художники. А поскольку мой интерес к ней – это любопытство художника, а не страсть коллекционера, то я все больше склоняюсь к exlibrisам прошлого века, начала нашего, все еще милого сердцу «модерна».

Кстати, помнится, мы расставались затеяв спор – могла ли Д.Фикельмон быть прототипом Татьяны. Когда я вернулась, дом уже спал, но на кухне лежала забытая кем-то книга, в которую я автоматически заглянула и зачиталась ею, передо мной было жизнеописание Долли, ее успехи во Флоренции, раннее замужество, в связи с которым автор (Н.А.Раевский) писал, что внешнее сходство обстоятельств дало повод кому-то из пушкинистов предположить зависимость образа Татьяны от судьбы Долли. Но далее следовало подробное, на датах и фактах обоснованное объяснение, невозможности сего.

Не правда ли, очень любопытное совпадение, как будто провидение подслушало нас и вмешалось в разговор.

Очень жаль, что видела Вас так недолго.

Наше стремительное время создано не для меня. Мой излюбленный вид транспорта – портшез, а когда в окне машины пролетают мимо люди, виды, города, не давая времени рассмотреть и еще лучше нарисовать, жизнь превращается в утомительную погоню, когда мчатся за тобой, и все время, задыхаясь, слышишь за спиной гулкие шаги.

Первые дни года сулили мне покой и работу над чем подскажет жизнь, самый любимый вид творчества, когда ничем не обремененная фантазия отзывается то на впечатления дня, то на какие-то страсти…

«В окрестностях Москвы» тоже среди моих любимых книг, и часто «для вдохновения» ее перелистываю.

Сейчас переживаю преодоление внутреннего сопротивления, мешающего отдаться единственно Шекспиру. За этот месяц меня так далеко унесло по течению, что «Снова войти в ту же реку» Бог весть как. И хочется поехать в Ленинград, побродить по Эрмитажу, по этнографическому музею. Просто погулять вдоль каналов, съездить в Павловск, Царское… Может быть, порисовать. Просто с натуры.

Если «Нулин» (книга художника; изготовлена Е.Антимоновой в нескольких экземплярах) Вас порадовал, то для меня это само по себе очень приятно. Ведь он первая ласточка в давно задуманном цикле «самодельных» книг. Несколько лет назад я сделала 5 акварелей к «Спящей красавице» и решила обязательно соорудить целую книгу и вот только сейчас нашлась, наконец, бумага, которая мне для нее подойдет. Прошлым летом сделала 3 офорта к старинному французскому фаблио м тоже с намерением завершить все рукописной книгой, но картинки готовы, а время приняться за шрифт все не находится.

Тогда же для того, чтобы потренироваться в готическом шрифте, начала переписывать «Малое завещание» Вийона, а текст украшать виньетками, но так увлеклась, что виньетки переросли в миниатюры, и все вместе обещало и по-прежнему обещает стать премилой книжечкой. Впрочем, в ней еще очень много работы.

И вот, наконец, Нулину суждено было пройти все стадии и превратиться в книжку, по крайней мере, в одну. Остальные литографии лежат пачечкой, ожидая своего часа.

Спасибо большое за книгу, я получила ее неделю назад, заехав на один день в Ригу. Разглядывая ее, я почти ощущала себя на выставке «Москва-Париж» в русском отделе. Не теряю надежды увидеть ее вместе с Вами. Но вообще, собрание под одним переплетом этих имен, меня всегда настраивает на грустный лад. Я начинаю вспоминать, кто, чем кончил, и вижу, что судьба большинства из них была плачевна. Многих уничтожило то, что они воспевали, другие – к концу жизни оказались так далеко от интересов своей молодости, и самые невезучие – вынужденные втихомолку, под угрозой опалы, в безвестности продолжать свою работу.

Но это, естественно, не должно бросать тень на достоинства самой книги, собравшей столько редких документов и заполнившей многие белые пятна.

…провела два дня в Вильнюсе и до сих пор не могу успокоиться после этих чудо-дней… нас снова водили по университету и мы опять проникались завистью к той ревнивой любви, с которой его холят и украшают. В прошлый раз нам, кажется, не показали студенческий книжный магазинчик со сводчатыми потолками; расписанный А.Кмеляускасом в технике фреско, стилистикой несомненно оттолкнувшийся от Сикстинской капеллы, но с современной атрибутикой, потолки невысокие, но сложно перекрещивающиеся. Художник очень виртуозно обыграл все эти хитрые конфигурации. В одном фойе еще не закончена работа над росписью (фреско + сераффито? Так ли прочитано) на фольклорные темы, удивительно и заразительно. И как это всегда бывает, перед лицом талантливой работы, хочется и самому попробовать сделать что-нибудь в этой технике. 

Вчера в библиотеке набрала книг по прикладному искусству средневековой Европы. У меня появилось новое влечение, – пока еще теоретическое, но в ближайшее время начну опыты, – эмаль.

Для наших «кожаных» выставок я затеяла диковинную книгу. Два фолианта, сращенных вместе, должны воплощать идею «Тристана и Изольды». Обложка из толстой кожи, по которой фрагменты из жизни героев вытеснены и выбиты, но главное чудо – обрезы – покрытые миниатюрами, над которыми я портила глаза первые недели этого года.

Сегодня проснулась с удивительно приятным чувством и поняла, что навеяно оно последним сном, в котором мы с Вами гуляли по вечернему теплому взморью, все вокруг было пронизано и окрашено закатным солнцем, а потом как-то легко вошли в море и по его мелководью ушли далеко-далеко на остров, где был Вам дом и там сидели заполночь, разговаривая, и Вы что-то читали мне из небольшой французской книги.

Сон из тех, после которых остаются совершенно реальные воспоминания цвета, настроения; смутно помнишь, о чем, говорилось, но осталось ощущение теплой дружеской встречи. Жаль, что нет у меня Мартына Задеки и некому растолковать мне его символичность: море, сети, остров…

Солнечное лето просочилось сквозь пальцы, оставив в руках с 10 акварелей, несколько рисунков и массу невоплощенных планов. Вместо – как память о жарких днях, теплые валуны среди мря, на которых нежилась, подпаливая белую кожицу.

Чтобы снять с себя часть ответственности за свою лень, проболела две недели, но спешно выздоровела, чтобы съездить в Вильнюс, посмотреть выставку Альбина Бруковского, помните, я Вам о нем давно говорила и мы безуспешно искали его exlibrisы в Вашей коллекции. Ожидания мои он оправдал, художник удивительно виртуозный. Я провела перед его офортами несколько часов и, когда через некоторое время вернулась снова, то не ощутила ни безразличия, ни пресыщенности; наоборот, от него исходит столь сильное излучение, что желание поскорее начать что-нибудь серьезное делать, просто щекотало мне пальцы. Ночью, в поезде я грезила новыми работами, а нежелание заканчивать постылую книжку стало просто патологическим. Единственный довод, который побуждает продолжать – связанная с окончанием работы поездка в Москву. Я уже давно измеряю время книжками.

Пишу Вам из Вильнюса, города прекрасного, содействующего приязни и дружеству, недаром наше знакомство началось там.

Вчера в обстановке трогательной нервозности была открыта выставка пятерых латышских художниц, большая часть которых Вам хорошо знакома. Мы услышали много лестных слов, сами что-то лепетали, и закончили вечер в мастерской нашего старинного приятеля, бородатого и носатого Юдиса. Наша выставка – в центральном книжном магазине, на весьма бойком месте.

Чтобы не потерять форму иллюстратора, я сама задала себе задачу – цикл из четырех картинок на тему «Приключения Одиссея». Две уже готовы, третью – сегодня доцарапаю, завтра буду травить. Делаю их в офорте.

Из книжных удовольствий досталась мне вчера прекрасная книга с прозаическим названием – «Из истории реализма в русской живописи»; прекрасно изданная. В ее основу легла выставка старинного русского портрета, которая проходила в Москве несколько лет назад. В альбоме много неизвестных художников 18 века, крепостных; много настоящих жемчужин живописных, любуюсь и наслаждаюсь.

Заканчивала цикл миниатюрных работ к выставке, сначала все шло хорошо. Наслаждалась возможностью работать на себя, и, казалось, нет границ силам, и все получится, что только пожелаешь. Но кончилось все как-то бесславно. В один прекрасный день я проснулась и почувствовала, что все, на что я способна – тихо лежать и по возможности меньше шевелиться. Не знаю, что меня свалило – может быть, простой вирус, а, может быть, сломался какой-то механизм, на который я смотрела, как на вечный двигатель. Пролежала неделю без желаний и сил, единственное удовольствие – перечитала Гофмана. Постепенно снова втянулась в жизнь, но пока без рисования.

Сегодня был трудный день – развешивали работы. Завтра открытие. Слава Богу, позади печатание, покраска рам, оформление, изобретение макета каталога, который завтра уже будет в продаже, что само по себе редчайший случай в нашей выставочной практике.

Это письмо писалось целый месяц, руки были все время заняты, а машинку, которая бы доносила до Вас мои мысли и чувства прямым путем, еще не придумали.

Последние ночи совсем мало спала и теперь страшная усталость. За сегодняшнюю ночь нужно набраться сил, чтобы выглядеть прилично на открытии.

…Покончив с рисунками, бросилась наверстывать время, упущенное для акварели. Лето действует на меня, как наркотик, хочется перерисовать на бумагу каждую травинку.

В последние годы самым притягательным объектом для меня стала растительная жизнь – цветы, травы; я кручу фантастические композиции и просто срисовываю, поражаясь и умиляясь их неземному совершенству. В это, наверное, трудно поверить, но весь день (за днем) я проводила у клумбы. В прошлом году я ткала свои композиции в мастерской, выбирая из стоящих передо мной цветов то мак, то полынь, то настурцию, заставляя их сплетаться в фантастических хороводах.

Но это лето было таким жарким, что работать в мастерской было невозможно – душно до обморока.

Да и на улице не намного легче. Я строила целые заграждения из зонтиков, но белый лист так ослепительно сверкал, а цветы меняли на глазах освещенность, и день пролетал незаметно, тем более, что настоящая работа начиналась иногда только в семь часов вечера, когда солнце светило уже из-за сосновых крон, и оставалось часа полтора хорошего освещения, которое я судорожно ловила после бессчетных часов, проведенных в борении с солнцем.

…И все время грусть, что вот-вот в любой момент все это может исчезнуть под холодным ветром, что наше лето не бывает таким длинным и совершенным. Но исчезло только вчера, вдруг все заволокло дождем и холодом. Но я уже дома, сижу за своим, еще не прибранным с весны (остатки каких-то набросков к работам, корреспонденция за лето) столом, а у стены – летние акварели: безумные петуньи, сверлящие меня своими розовыми глазами, настурции, георгины…

К началу ^