Номер 2-6, 2013

Александр Панченко: В судьбе Пушкина великая мудрость

Интерес к истории отечественной культуры становится частью национальной политики России. Это и понятно – культурное наследие страны – ее опора. В этой области одним из авторитетов был академик Александр Михайлович Панченко. Он работал в Институте истории литературы – знаменитом Пушкинском доме. Хранитель языка, признанный в мире знаток русской литературы и истории, Панченко был оригинальным и острым собеседником, имевшим свой неординарный взгляд на прошлое России и настоящее.
Эта беседа состоялась незадолго до кончины ученого.

С Александром Михайловичем мы говорили о Пушкине. Для русского филолога это вечная тема, которая рождает множество ассоциаций и исторических параллелей. Начали с Пушкине, а получилось о многом – о власти, о России, о религии...

– Я отношусь к Пушкину как к национальному авторитету, а не как к национальному товару. Пушкин - наш мирской святой. Понимаете, Петр Великий приостановил очень русскую святость. И всего четыре или пять святых было до Николая II. Николай снова начал этот процесс. Ну что ж, народ сам сыскал... Народ любит святых.

– Со школьных времен врезался в память литературоведческий штамп: "вольнолюбивая лирика Пушкина". Потом кумир студенческих лет Ю. Лотман утверждал: "Для Пушкина политическая и любовная лирика не противоречат друг другу, а сливаются в общем потоке свободомыслия".

Александр Михайлович кивнул:
– Ну что ж, прав был Юрий Михайлович. Дело в том, что свобода и есть воля. Есть такая русская пословица: "Вольному - воля, спасенному - рай". Воля и есть свобода. Если вольному – воля, то это значит, что ты попадешь в ад. А спасенному – рай. Значит, рай тому, кто связал себя какими-то моральными обязательствами. Вот Пушкин немножечко, к счастью, немножечко пошалил: "Гаврилиада", "Вольность" и всякая там чушь. Потом ведь он так стеснялся, так стеснялся юношеской бравады. Отказывался от авторства. Но Государю признался, я, мол, прошу прощения. Его простили. Свободному воля – значит, можно быть разбойником, шлюхой. Как у нас теперь сказано? "Разрешено все, что не запрещено".

– А согласны ли вы с мыслью Цветаевой о том, кто не преступил, тот не поэт?.. И не прикрывал ли Александр Сергеевич своей любовью к Пугачеву собственную тягу к мятежу?

Панченко нетерпеливо хмурился, пока я формулировала вопрос. Ответил сразу:
– Понимаете, Пушкин любил бунтовщиков, а не рабов. Это правильно. Он не был раб, он сам был бунтовщик. И естественно, он этого бедного Пугачева любил и жалел.

- Он был восхищен стихией мятежа.

Александр Михайлович страстно:
- Нет, порядочному человеку труднее всего остаться порядочным, когда:
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Вот здесь труднее всего оставаться порядочным. Легче всего, говоря по-нашему, скурвиться. Пушкин и показывал "Бунт бессмысленный и беспощадный". Так что должны быть сдерживающие центры.

– У Пушкина бесконечная тяга к равнодушному символу красоты. Еще Иннокентий Анненский написал: "Красота для поэта есть или красота женщины, или красота как женщина. Красота для Пушкина – самодовлеющее и лучезарно-равнодушное к людям". В чем вы видите символ красоты у Пушкина?

Панченко помолчал и с каким-то сожалением посмотрел на меня:– Знаете, за что русские люди приняли православие? Мы приняли православие за красоту. Если вы помните в "Повести временных лет" приходят иудеи, приходят магометане, западные христиане приходят и, наконец, православные. И Владимир посылает различные экспедиции изучить предлагаемые религии. Вот наши послы рассказали, что когда они приехали в Софию Царьгородскую: "Мы не знали, побывали ли мы на небе, или на земле!" Красота какая! Православие - это красота. Посмотрите на наши храмы! Другое дело, что нас не учили православию. И до сих пор не учат. У нас до сих пор никто ничего не знает. И более того, выдумывают всякую чушь. Но все-таки мы получили христианство. И то, что Достоевский сказал: "Красота спасет мир", - он именно это имел в виду, духовный свет.

У нас нет политической экономии, нет философии. Где у нас Гегель? Где у нас Кант? Где у нас Фома Аквинский, наконец? Наши философы - поэты! Хомяков:
Пою ей песнь родного края,
Она не дремлет, не дрожит.
Я говорю ей, Русь Святая!
И в ней ничто не задрожит.

Это он Смирновой-Россет написал, когда за ней ухаживал. Представляете, кто-нибудь за вами бы так ухаживал? Русь Святая?! Ну и какой ответ? Ответ, разумеется, отрицательный. Или равнодушный. Пушкин ассоциировал красоту женщины с красотой Руси, с красотой православия, красотой нашей жизни, наконец. Вообще, с красотой.

– Что для Пушкина было источником вдохновения. Был ли он религиозен?

– Конечно! Он побаловался в юности. А потом стал очень религиозен: "Пророк, "Отцы-пустынники и девы непорочные". Так вот почти всякий русский человек, начал с шалости, а закончил религиозностью.

– Почему всякому русскому уму потребно поскабрезничать, чтобы закончить чем-нибудь путным?

– Без баловства ничего не получается. Если вы с самого детства бубните молитвы, ничего из вас не выйдет. Это будет внешнее только. А надо пройти испытание. Пушкин его прошел. Прошел и выдержал.

Вот Пушкина принес дядька после дуэли. "Жалко тебе меня нести?.." И первое, что он сделал? Хотя дуэлянту звать священника нельзя. Потому что по воинскому артикулу Петра Великого дуэлянты – все, включая секундантов, даже раненых, не важно, – приравниваются к убийцам и самоубийцам. А Пушкин сразу послал за священником. Ну, не знаю, что бы было, но тут Государь поступил хорошо, хотя я терпеть не могу Николая I, он послал записку с доктором Арендтом: "Советую умереть по-христиански". А Государь есть глава церкви. Это написано в законах. Возьмите 1834 года полный свод законов, сделанный графом Михаилом Михайловичем Сперанским. Там написано, что Государь есть глава церкви. И Государь советует поэту умереть по-христиански... Он раз-ре-ша-ет умереть по-христиански.

Ведь Лермонтова не хотели отпевать. И офицеры писали прощение первосвященному: вот, мол, Пушкина, камер-юнкера, отпевали в Конюшенной церкви... Ну, и в конце концов России все всегда устраивается в душевном ладу. И подкупили, и запугали, и отпели. А Ленского не отпели. Ленский-то где лежит? Не на кладбище. Там пастух ходит, ручей течет... Не на кладбище, потому что он - дуэлянт.

А Пушкина мы простили. Но мы все время беспокоимся по тому поводу, что он участвовал в дуэли. И выдумываем всякие глупости. Русские люди - в них великая мудрость и великая глупость. И русские люди выдумывают, что у Дантеса была кольчуга. Или что Бенкендорф знал о дуэли, но послал предотвратить ее на Волковом поле. Нам не хочется, чтобы он был дуэлянт, нам хочется, чтобы он был невинно убиенный. Потому что он – наш святой.

– Это народ хочет иметь своих святых или это объективная реальность: Пушкин – святой?

– Народ хочет, конечно! Народ долго думал, кого выбрать в святые и выбрал поэта. У нас же поэты святые. Да что там Пушкин! Даже такой грошовый поэт, как Маяковский...

– Как вы его!

– Нет, он был неплохой стихоплет, но очень слабый человек... И о нем тоже, правда, говорят, что его убили. Вот Есенин – хороший поэт. Он не сам повесился, нет, нет, нет... Его повесили.

Единственная, кому мы прощаем все это – Марина Ивановна Цветаева. Ну, до того довели, что... Знаете, в церкви есть такое отпевание самоубийц, которое называется самоубийство в исступлении ума. Вот она была в исступлении ума. Так что всех поэтов мы любим... Прошу прощения...

После этого яркого, сбивчивого монолога, как сейчас, помню Панченко достал карманные часы, взглянул на них. Мы поднялись одновременно – мое время истекло.

Когда мы проходили по скверу, он с высоты своего роста взглянул окрест. Его историческое мышление отразилось даже в ироническом рецепте. На мои унылые вопросы типа "что делать?" Александр Михайлович лаконично сказал:
– Всех на конюшню... и пороть!

Ануш Вардан,
#2/2013
 

К началу ^