Номер 01, 2013

Александр Архангельский: Внутренний кризис полезен

Электронная книга устроила переполох: прогрессивные умы считают, что она погубит своего бумажного собрата. Но ее сторонники имеются даже в числе писателей. Этой осенью в свет вышел роман «Музей революции» Александра Архангельского. Автор решил начать распространение издания не по старинке – с книжной полки в магазине, а сразу выложил в сети. За небольшую плату книгу может скачать любой желающий. Писатель даже обратился к сетевым пиратам: «Вы не выкладывайте книгу в свои библиотеки и на торренты до 10 января 2013 года, а мы с коллегами посмотрим, есть ли шансы у цифрового издания».

Александр Архангельский окончил факультет русского языка и литературы МГПИ. В разное время печатался как критик и публицист в СМИ, был автором и ведущим программ «Против течения», «Писатели у микрофона», «Хронограф».
В настоящее время – автор, ведущий и руководитель программы «Тем временем» на канале «Культура». Преподает на факультете медиакоммуникаций Высшей школы экономики.

– Александр Николаевич, Вас можно назвать и журналистом, и критиком, и писателем. А кем Вы себя сами считаете?

– Есть такая профессия – «литератор». В одном случае он складывает слова для радиопередачи, в другом – для статьи. Мое любимое занятие – писать книги. В жизни я разделяю все на две категории: то, чем я зарабатываю, и то, чем я живу внутренне. Если эти две вещи совпадают – замечательно. Нет – тоже бояться не стоит.

«Писатель» – и профессия, и призвание. Разница очень простая. Работа – это то, что приносит тебе прибыль, а призвание – то, что помогает тебе реализоваться. Даже Пушкин говорил: «Пишу из удовольствия, печатаюсь из денег». А вот тележурналист – только профессия. Поэтому давно принял решение, что политических колонок больше вести не буду. Если захочется – отпишусь в своем блоге, а там уж пусть перепечатывают, мне не жалко.

– Свою новую книгу «Музей революции» Вы намеренно начали продавать с электронной версии. Какие цели преследует данный эксперимент? Много ли потеряют читатели, пользуясь электронными книгами?

– Примерно 90% книг в стране скачивается нелегально. 10% – тот узкий перешеек, на котором мы можем работать. И если проданными оказывается тысяча экземпляров, это уже победа. Бизнес на ней не построишь, но можно использовать в будущем в качестве продвижения издания. На Западе так и поступают: раньше процент краж у них тоже составлял 90%, но постепенно снизился до 25%.

Потери, конечно, будут. Сравните обычную бумажную книгу с пергаментом, разницу почувствуете сразу: совершенно другие тактильные ощущения и запах. Пергамент – прикосновение к вечности, такая книга просто монументальна, если еще выполнена золотым тиснением. Много потеряла бумажная книга по сравнению с пергаментом? Много! То же и с электронной. Но вспомните, для одного пергаментного тома Библии требуется тысяча телячьих шкур. Представьте себе: нужно убить тысячу ягнят ради одного-единственного фолианта. А чем бумажная версия лучше?! Вырубаются леса – легкие планеты... Сами понимаете.

Когда-то на Франкфуртской книжной ярмарке я увидел автомат, который называется «Espresso-Book». Работает так: вставляешь флешку с текстом, выбираешь макет, платишь 20 евро, и за время, которое обычному автомату требуется, чтобы приготовить кофе, этот выдает готовую книгу по выбранному макету. Как вариант можно придумать следующую ценовую политику: при покупке бумажной книги вычитать из нее стоимость электронной версии, которую ты уже успел приобрести в интернете.

В ближайшие годы в школу поступит электронный учебник. Это значит, что через десять лет в жизнь войдет поколение, никогда не державшее в руках бумажного пособия по физике. Вот и давайте бороться не за привычный нам образ книги, а за чтение!

– Можно ли сравнивать «Цену отсечения» и «Музей революции»?

– «Цена отсечения» – история о том, как люди создали девяностые, и как девяностые уничтожили людей. Рассказываю о сложностях, выпавших на человеческие судьбы, и о том, как люди вышли через эти испытания в день сегодняшний.

А «Музей революции» – вещь метафизическая. В ней тесно сплетено прошлое и будущее. Действие сдвинуто на несколько лет вперед. Условно говоря, события разворачиваются в 2017–18 годах. Время уже другое, но мы узнаем свою реальность и можем сопоставить себя с персонажами.

Я обычно не задумываю роман от начала до конца, а просто иду за образом, пришедшим в голову. Почти одновременно в свет вышли три произведения: «Музей Революции», «Тетя Мотя» Майи Кучерской и «Американец» Дмитрия Быкова. Я пишу о том, как подпиливают столбы у церкви, у Майи от лампады сгорает музей, а у Быкова взрывают храм Христа Спасителя. А ведь мы совершенно не сговаривались: у писателей на голове стоят специальные антенны, которыми они улавливают то, что витает в воздухе – какой-то один образ.

– Откуда вы берете персонажей?

– Отчасти они придуманы, отчасти взяты из жизни. Стараюсь не списывать с себя, это неинтересно, беру только какие-то маленькие детали. Гораздо увлекательнее рассказать о другом человеке: можно почувствовать себя в его шкуре. Люблю «подсматривать» чужую жизнь: всматриваться в лица, слушать случайные диалоги в общественном транспорте. Интереснее всего разговоры детей. В «Музее» у меня есть одна подслушанная реплика. Ребенок-киргиз говорит моему герою: «Давай в шашки играть. Я буду Россия, а ты будешь злодей».

Главный персонаж Мелькисаров в «Цене отсечения» планирует в финале устроить праздник, на котором жена должна узнать, что его измена – это фарс, придуманный с целью подстегнуть ее ревность. Но у судьбы свои планы: его похищают члены молдаванской банды, требуя выкуп. Мелькисаров отвечает за последствия. Отчасти свою историю придумал он сам. В завязке есть уже доля обреченности: он ведь мог прийти к финалу другим, если бы не выжег в себе слишком много человеческого. У меня нет до конца отрицательных персонажей. Даже среди молдаванских бандитов – не только отморозки, но и люди, попросту попавшие не в ту струю.

– Вы были членом жюри Букеровской премии. Какие имена, отмеченные этой наградой, сейчас звучат?

– Лауреатами Букера становятся не дебютанты, а давно заявившие о себе писатели, поэтому звучат практически все. Но любая премия – всего лишь прожектор, который шарит в темноте в поисках талантов. Иногда попадают на гениев, но чаще промахиваются. Я был членом жюри в 1996 году. Тогда отметили Андрея Дмитриева, Сергея Гандлевского – и они продолжают творить.

Из того, что сам читал в последнее время, могу отметить роман «Икс» Дмитрия Быкова и «Тетю Мотю» Кучерской. Вообще два раза в год стабильно выбираюсь на книжные ярмарки с огромной котомкой – и закупаю новинки. Прихожу домой, расставляю тома и уже определяю, что буду читать в первую очередь. К счастью, когда я расстался с карьерой литературного критика, у меня пропала необходимость дочитывать неинтересный текст до конца.

– В последнее время авторы все чаще употребляют в своих произведениях жаргонизмы и даже мат. Считаете это оправданным?

– Если жаргонизмы используются в речи героев – да. Пространство книги становится более объемным и современным. А в устах самого автора жаргонизмы должны быть штучным товаром. Автор обязан понимать, для чего их использует. Говорить на языке улицы – значит раствориться в ней. Все-таки книга – это фильтр. Вы же не будете в Москве воду из-под крана пить. Так и с языком.

Мат в быту не терплю, в общественной сфере – не приемлю, в интернете он меня раздражает, а вот некоторые анекдоты без мата просто не звучат!

Зачем вы берете матерное слово: чтобы выругаться или украсить историю? Это разные вещи. Мне кажется, идеально работал с матом Солженицын. «Один день Ивана Денисовича» – подцензурная вещь, которая блестяще миновала все барьеры. «Маслице-фуяслице»: что по-вашему? Все прекрасно понимаем. Но как обыграно! Играть с матом можно, а использовать – нет.

– Персонаж вашего фильма «Жара» говорит: «1972 год – это время огромной бездуховности, поэтому все уходили в себя, становились мистиками, агностиками». Сегодня все поголовно ударились в мистицизм, религию, лженауки и лжеучения. Значит ли это, что мы переживаем период бездуховности?

– Словно «духовность» я бы употреблял осторожнее, оно означает «там, где есть дух», а вопрос о том, что такое «дух», – слишком сложен. Практически предпочту говорить об эпохе пустоты и ненаполненности. Сейчас достаточно опустошенные времена: нет больших идей ни у консерваторов, ни у прогрессистов. В культуре тоже нет кардинально нового.

Но кое-что и появилось. В нулевые годы люди стали прагматичными: они думали, где будут работать, как получать прибыль, и больше ничего их не волновало. Главный вопрос звучал так: как устроиться в жизни? А ключевым словом была «сделка»: сделка с властью, бизнесом или собственной совестью.

– Ключевыми в Вашей работе являются годы с цифрой «2» на конце: 1962, 1972. А что можете сказать про 2012?

– Интересный вопрос. Об этом не думал, наверное, подсознание работает. Я бы назвал 12-й год – годом реформ, потому что ясно: какой-то этап закончился, что-то непоправимое ушло, и нас всех разворачивает, вот только куда... Мы, современники, находимся внутри потока – куда он несет, мы не знаем, мы можем только чувствовать его течение.

В последний раз у меня такое ощущение было на пороге перестройки – в 1983–84 годах. С одной стороны – болото, а с другой – время ускорилось. Советский быт был долгим. Человек работал до 6 вечера, возвращался домой, и до 11 часов – свободен. Время текло медленно. Потом словно щелкнул тумблер, и дни стали пролетать один за другим, а годы просто свистеть. Ничего не случилось, а у всех ощущение космического сдвига. Мне сейчас кажется, что время сдвинулось: замедлилось оно или ускорилось, пока неясно.

Я отметил интересную временную параллель. Есть два великих процесса. Один из них начинается в 1789 году, когда король собирает французский генеральный штаб, и запускается мощный революционный механизм, благодаря которому к власти приходит Наполеон. В 1812 году начинается Отечественная война. А ровно через 200 лет в 1989 году в СССР Горбачев собирает партконференцию и запускает процесс, обозначающий начало новой русской революции.

Движемся дальше. 1791 – неудачное бегство короля. В 1991-м Горбачев уезжает на Форос, происходит попытка переворота.

В 1793-м во Франции казнили Марию-Антуанетту, а в 1993-м в России – попытка путча в Москве, стрельба, льется кровь.

Пропускаем ряд других совпадений. 1799-й – Французская революция вступает в стадию, когда она не может переваривать себя, ее должен кто-то погасить. Приходит корсиканец Наполеон. В 1999 году революция в России тоже вступает в стадию, когда она не может справиться сама с собой, должен прийти кто-то извне: не из числа олигархов и партийной номенклатуры. Приходит чекист Путин – в августе он становится премьер-министром.

1804 год – пожизненное консульство Наполеона. 2004-й – второй срок Путина с перспективой пожизненного правления. В 1811 году Наполеон остается у престола, Франция оказывается втянутой в события мирового масштаба. Думаю, что параллель будет работать и дальше. Впереди нас ждет какая-то новая Березина, а в 2014–15 годах – события еще более серьезные. Надо готовиться к испытаниям. Я не говорю «революция», никаких предпосылок для нее нет. Но что-то изменится: нас выбьет из привычной колеи. Это и плохо: всегда тяжело жить в условиях, к которым не привык, – но и хорошо. Начинается творчество: вы заново строите жизнь, все, что казалось очевидным, больше таковым не является.

– Дайте совет, как обезопаситься от личного кризиса.

– А и не надо. Внутренний кризис полезен. Как развиваться, если в какой-то определенный момент вы не подходите к самоисчерпанию? Вам кажется: все, я самоисчерпался и прежним никогда больше не буду. И хорошо! Будешь ты – новый, готовый дальше пройти свой путь. Надо всегда быть к этому готовым.

– А Вы играли в трясучку, как герой из романа «Цена отсечения»?

– Конечно! Это настоящая азартная игра. Иногда выигрывал, а порой и проигрывал. Наше поколение, как ни странно, было одним из немногих «доперестроечных» поколений, ценившим деньги. Раньше было так: дали тебе полтинник на обед – вот и весь твой капитал. А как массовое явление деньги обрели себя, когда я учился в пятом классе – то есть в 1974–75 годах. Появилась фарцовка: мои одноклассники меняли у иностранцев на Красной площади жвачку на значки. Жвачку потом перепродавали в классе. Чтобы ее купить, играли в трясучку. Так денежная идея дошла до широких школьных масс.

– В своих произведениях Вы часто описываете Москву. Особенно любите следовать по маршруту героя: от Чистопрудного бульвара по Покровке до Садового кольца... Какой Вы видите Москву?

– В юности я ее очень любил – до дрожи. Она была родным городом. Мог часами бродить по улочкам. Сегодня, как ни странно, люблю новые места: Парк культуры, «Красный Октябрь» и Арбат, где живу. Если выдается свободное время, гуляю вместе с семьей. Архитектура в Москве очень разная: есть замечательная классическая – Филиппова и великолепная современная – Хазанова. А есть чудовищная архитектура перестроенной Остоженки: сахарно-пряничные дома последних лет. Это просто катастрофа. Но в целом город перестал быть таким родным, как прежде. Стоматолог может вылечить собственные зубы или обзавестись вставной челюстью – такой, знаете, крепкой, сияющей. В Москве как раз и стоит вставная челюсть, особенно в Центре и на выезде.

Москва всегда была сложным городом, но какая-то человеческая простота в ней прежде оставалась. Теперь она ее лишилась. Но, с другой стороны, у нас нет провинциальных комплексов: «Мы такие, какие есть, и меняться не собираемся, не трогайте нас!». Москва очень живая именно за счет приезжих. Она все время меняется. В другом городе пройдут годы, пока ты устроишься и станешь своим, а Москва сразу втягивает тебя в свой водоворот. Правда, в отличие от европейских городов, она очень неудобно устроена: есть кольцевые, но нет кварталов. В Париже метро всегда находится в шаговой доступности, а у нас его может не быть в радиусе нескольких километров. Я передвигаюсь на метро, поэтому для меня это насущный вопрос.

А еще Москве необходимо быть более человечной и делиться с остальной страной своими ресурсами, активами и интеллектуальной собственностью. Кровь не может питать только головной мозг: она циркулирует по всему организму.

Все направления в России в одну сторону: в столицу, а из нее – за границу. Во Франции человек начинает карьеру где-нибудь в Лионе, оттуда переезжает в столицу. Обрастает связями, набирается опыта и возвращается в провинцию. Может перебраться в Марсель или Клермон-Феран. Кроме того, во Франции нельзя стать директором крупного столичного музея, если не отработал несколько лет директором музея провинциального.

– А как молодому человеку использовать Москву?

– Такого огромного количества возможностей, собранных в одном месте, вы больше нигде не найдете. В Америке все рассредоточено. Главный компьютерный журнал может издаваться в городе с населением всего десять тысяч человек. А в России все редакции, все институты в одном месте собраны. Ходи, предлагай себя, налаживай связи – работай, словом! Когда студенты поступают во ВГИК, им говорят: «Вы молодцы, но жизни у вас больше не будет» – они теперь будут смотреть на нее через окуляр. Но ведь это и есть жизнь. Москва дает колоссальные возможности. Под боком – европейские площадки. Рейс до Берлина дешевле, чем в какой-нибудь российский город. Доступны дисконты, долгими стали визы – используй свой шанс.

Вначале денег будет не хватать. Но это надо пережить, как и этап, когда денег много. Важно остаться верным себе даже тогда, когда на тебя свалились успех, слава, богатство. Я знал людей, которые получили (или не получили) литературную премию. С этого момента жизнь их менялась – они начинали работать только во имя награды. А ведь любая премия вторична – в момент работы ты вообще не должен думать ни о деньгах, ни о славе, ни о награде... Все мысли – лишь о персонажах и сюжете.

– Напоследок спрошу: за что нужно любить молодость?

– За то, что она пройдет. Не нужно ни о чем жалеть и ни от чего отказываться. Каждое время хорошо по-своему. Тебе дан этот кусок жизни, проживи его, как сможешь. Только помни: тебя ждет другой этап, и он уже не за горами.

Беседу вел Евгений ВЛАСОВ

К началу ^