Номер 12, 2012

Сергей Гандлевский: Нельзя развиваться в одиночку!

Сергей Гандлевский – не просто писатель. Он – живой классик и человек-эпоха. До конца 80-х его стихи выходили в самиздате и за границей в эмигрантских изданиях: в журналах «Континент», «Стрелец», «22», «Эхо», альманахе «Бронзовый век», газете «Русская мысль». Сейчас Сергея Марковича признали и у нас. Он – лауреат Российской национальной премии «Поэт» за 2010 год, многих других престижных наград. Его стихи и проза переведены почти на все языки мира, включая китайский и турецкий.
Сергей Гандлевский – участник поэтических фестивалей и выступлений в Австрии, Англии, Германии, США, Нидерландах, Польше, Швеции. А также – в Грузии, Украине, Литве, Хорватии, Турции и Японии. С 1992 он выступает в американских вузах. Его приглашали в Йейльский, Стэнфордский, Гарвардский, Дартмутский, Принстонский и многие другие университеты. Есть у Сергея Марковича и опыт преподавания в российской высшей школе. В настоящее время Сергей Гандлевский работает редактором в отделе критики и публицистики журнала «Иностранная литература».

– Сергей Маркович, как рождаются стихи?

– Я пишу, как, вероятно, и все поэты, постоянно – в любое время бодрствования. Как это происходит? Какое-то словосочетание, совершенно случайное, может показаться мне обаятельным, многообещающим – и стать камертоном для будущего стихотворения. Свою жизнь, как Мальчик-с-Пальчик путь по камушкам, я могу восстановить по этим маленьким озарениям – они не забываются. Где-то в памяти находка застревает и лежит какое-то время, иногда несколько дней, иногда полгода, год и даже дольше. Потом ты ощущаешь прилив сил и трудоспособности. И начинаешь слагать стихотворение, сверяясь с этим словосочетанием-камертоном. Оно, кстати, может и не войти в чистовой вариант.

– Как Вы отличаете хорошие стихи от графомании?

– Четких критериев здесь нет, приходится доверять интуиции и вкусу. Прочтя 5–10 стихотворений любого автора, я понимаю, какие правила для себя он принял, чтобы их придерживаться. Если правил нет, а просто усредненные куплеты, скорей всего, мы имеем дело с графоманом. У стоящего поэта есть свой порядок слов, запечатлевающий его взгляд на жизнь – то, что называется «стилем».

Победы в литературе возможны только над самим собой. Зная литературные обязательства, взятые на себя автором, мы видим, где он достигает высшей точки. Видим, где он осмысленно нарушает свои же правила и т. д.

– В чем состоит ценность поэзии?

– Поэзия – и искусство вообще – поднимает нас над буднями и бытом, учит менее приземленному и корыстному взгляду на вещи. Есть прекрасные слова: «Поэзия утешает, не обманывая». Вообще смысл искусства больший, чем просто развлечь.

– Что бы Вы посоветовали начинающим авторам?

– В молодости особенно важно сверять свои успехи и неудачи с достижениями друзей-поэтов, критиковать друг друга. Не знаю, как можно развиваться в одиночку?! Мне повезло с компанией. С атмосферой, которая существовала вокруг студии «Луч». Главная заслуга Игоря Волгина не в том, что он давал нам технические советы, – у каждого пишущего свои языковые инструменты и приемы. А в том, что он сумел создать хорошую атмосферу. Атмосфера – это девять десятых того, ради чего существуют такие сборища.

– Как Ваша семья повлияла на то, что Вы стали писателем?

– Моя мать была сиротой. С отцовской же стороны родственники были, и рифмоплетством баловались практически все. Родители решительно не видели меня гуманитарием. Отец справедливо считал, что в Советском Союзе гуманитарий вынужден врать или прозябать. Вместе с тем, родители не желали мне и технической карьеры, поскольку сами они всю жизнь работали инженерами. Они хотели, чтобы я овладел свободной и в то же время основательной профессией, и прочили меня в биологи, раз уж я любил животных. Я с ними согласился. Ходил в кружок при зоопарке, читал соответствующие книжки, учился в математической школе.

А потом вдруг мне втемяшилось в голову стать писателем. Хотя я ничего не писал, а детской графоманией переболел лет в 9–11, как многие отроки, которые читают книжки, а не предоставлены себе или телевизору. Мое намерение сделаться писателем сильно расстроило родителей. Но они не стали меня ломать.

Так я ничего не писал до восемнадцати лет, пока не поступил на первый курс филологического факультета МГУ и не попал в компанию талантливых людей, посещавших литературную студию Игоря Волгина «Луч»: Александра Сопровского, Бахыта Кенжеева, Алексея Цветкова и других.

– Расскажите, пожалуйста, о творческом объединении «Московское время», в котором Вы состояли.

– Мне немного неловко, что «Московское время» и его участники вошли в культурный обиход, а главный инициатор этого содружества – Александр Сопровский – трагически погиб в 1990 году и успеха своего начинания так и не увидел: несправедливость налицо.

Вообще «Московское время» было открытым сообществом. Мы составляли сборники тиражом не больше десяти. Почему-то считалось, что большее число экземпляров – это уже распространение и карается законом, а десять – невинная самодеятельность. Было несколько выпусков, которые мы не скрывали и охотно показывали, в том числе – маститым литераторам. Правда, когда речь заходила о написании отзыва, пусть даже бранного, мэтры тушевались, опасаясь связываться.

– Вы из принципа не публиковались в официальной печати?

– Изначально это не было делом принципа – совсем наоборот, кому же не хочется быть опубликованным, особенно в молодости?! Просто в советское время эта процедура была сильно осложнена редакторской демагогией, покрывающей цензуру, бесконечными придирками, невыносимой волокитой – походила на многолетнюю очередь на жилье. Через какое-то время мы с друзьями перестали надеяться и плюнули на это унизительное ожидание, кормление «завтраками», как говорится. А с годами в своем отщепенском непечатном статусе заматерели. Хотя в 1983 году большая подборка моих стихотворений неожиданно вышла в тбилисском журнале «Литературная Грузия». Без всяких усилий с моей стороны, я даже узнал об этом задним числом.

– Какие воспоминания остались о советской эпохе?

– Объективно говоря, время было скверное. Но мы ведь, по счастью, не живем исключительно в объективном времени – к нему густо подмешано наше собственное время, биография. Советское время совпало с молодостью. Сложились замечательные дружбы. Так что я с благодарностью и теплом вспоминаю прошлое, только не благодаря, а вопреки той общественной атмосфере. «Что пройдет, то будет мило», – общий закон, и надо, чтобы обстоятельства как-то особенно надругались над человеком, чтобы он не поминал добром своего былого. Наш круг крайние ужасы тогдашней жизни миновали, мы, получается, легко отделались.

– Вы путешествовали по стране. Сменили множество профессий. Какая самая колоритная запись в Вашей трудовой книжке?

– Швейцар в кафе «Северянка». Работал я и вожатым в пионерском лагере, и школьным учителем, и экскурсоводом. Рабочим сцены, ночным сторожем, экспедиционным рабочим. Всего не перечислишь.

И поездки были замечательные, хотя многие слишком стремительные, поэтому плохо запомнились. Например, я за два месяца изъездил почти весь Кавказ. Случались и приключения. Например, однажды мы отправились в горы, а вечером чудом дошли до своей стоянки: из-за жары ручей, через который мы переправились утром, превратился на обратном пути в бурную реку.

– Насколько биографична Ваша повесть «Трепанация черепа»?

– Правды там немало. Но если передо мной было две версии одного события: подлинная, но затрапезная, или безобидная, но легендарная, я отдавал предпочтение легендарной. Поэтому, в том числе, я и назвал эту прозу повестью, а не мемуарами, в отличие от своей последней работы «Бездумное былое» («Знамя» №4, 2012).

– Как Вы относитесь к серии ЖЗЛ?

– Я люблю читать ЖЗЛ, если, конечно, автор жизнеописания внушает доверие, а его герой мне небезразличен. Некоторые люди жалуются, что после того, как они узнают о неаппетитных подробностях жизни кого-то из деятелей искусства, они перестают получать удовольствие от его творчества. Для меня же, наоборот, это повод лишний раз порадоваться тому, какая сильная вещь искусство, если оно в творческом процессе поднимает вполне обычных и даже посредственных людей на высоту великодушия, красоты, благородства, до которой они не дорастают в своей частной жизни. Плоды искусства, – заметил Набоков, – заставляют и пишущего, и читающего подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до них – и человек перерастает самого себя.

– Ваши любимые авторы.

– На каждом возрастном этапе они свои. Поскольку я выходец из читающей семьи, в детстве – приключенческие книжки, Стивенсона люблю до сих пор. Потом – классика, многое из того, что входило и поныне входит в школьную программу. Потом я с подачи более образованных людей восполнил пробелы школьной программы – прочел Тютчева, Фета, Боратынского, Вяземского; поэтов Серебряного века, которые тогда были не в чести у официальной литературы, – Мандельштама, Ходасевича, Георгия Иванова и других.

– Обязательно ли жизнь поэта должна быть трагической?

– Нет, не должна. Человеческая жизнь, даже самая размеренная и благополучная, с изнанки все равно трагична, хотя бы оттого, что все мы смертны. Не счесть и других напастей. Чуть не сказал автоматически, что поэты и без того острее других чувствуют. С некоторых пор я совсем не уверен, что поэт чувствует острее других. Поэт чувствует острее, но не жизненные ситуации, а слова о них. Теперь я думаю, что поэт проживает как раз облегченный вариант жизни. Заболел ли он, мучается ли от неразделенной любви или его одолели мысли о бессмысленности жизни, у так называемого творческого человека есть выход страданиям – запечатлеть их. А так называемый простой человек заперт в своей оболочке, и у него меньше возможностей сбросить напряжение. Возможно, такая ситуация куда драматичнее.

– Некоторые писатели пытаются вызвать вдохновение с помощью алкоголя и наркотиков. Как Вы относитесь к подобным вспомогательным средствам?

– Я не верю, что драматизм, добытый таким образом, способен послужить причиной для стоящих произведений. Суррогат он и есть суррогат.

– Чем бы Вы объяснили популярность среди интеллигентов словосочетания «как бы»?

– «Как бы» – очень хитрое слово-паразит. Сейчас его стали употреблять представители всех социальных слоев, не только интеллигенции. Говорящий «как бы» как бы (!) снимает с себя ответственность за буквальность того, что говорит. И всегда готов дать задний ход. Он внушает слушателям, что не настолько прост, чтобы относиться серьезно к собственным словам. Довольно ущербное самочувствие.

– Как Вы относитесь к исполнению поэзии профессиональными актерами?

– Мне кажется, лучшее исполнение – авторское. Бродский, например, явно картавил, и все равно он как никто читал свои стихи. Актеры же нередко исполняют «по-школьному», исходя из знаков препинания, а синтаксическая и поэтическая интонация совпадают далеко не всегда.

– Что Вы думаете о стихийных изменениях, происходящих сейчас в русском языке?

– Русский язык попал в серьезный переплет. Хотя не в первый раз. Я могу сходу назвать, по крайней мере, еще два таких периода. Петровская эпоха, когда пришло огромное количество иностранных слов и понятий. Они трудно приживались, пока язык не присвоил их. Очень тяжелым для языка стало и послереволюционное время в ХХ веке. Чуковский пишет в своих дневниках об ужасающем «секретарском» слове «пока». Сейчас это слово вошло в обиход и вряд ли кого-нибудь коробит.

Многие новые нынешние слова вызывают неприязнь. Тем не менее, опыт подсказывает, что язык все перемелет и выживет. Сам я в своей речевой практике руководствуюсь правилом «делай, что должно, и будь, что будет». Если мне слово не нравится, я им не пользуюсь и детей своих, пока они были маленькими, поправлял. Это мой маленький вклад в то, каким будет язык несколько десятилетий позднее.

– Как считаете, что Вы сделали в литературе и для кого?

– Несколько сотен посторонних людей читают мои стихи, приходят на вечера, иногда подсказывают из зала ту или иную строчку, если я забываю. Это не просто очень приятно – это даже воодушевляет.

А для кого? – Получается, что для этих людей, хотя начинается стихосложение как дело исключительно личное и частное.

Беседу вела Светлана РАХМАНОВА

К началу ^