Номер 06, 2010

Алевтина: Ближе к славянской культуре

Певица Алевтина известна многим по альбому «Зов крови», записанному совместно с группой «Мельница». Однако мало кто знает, что Алевтина имеет высшее педагогическое образование, работает рекламным диктором, а ее голос входит в десятку лучших дикторских голосов России.

– Расскажите, как пересеклись ваши пути с группой «Мельница»?

– Я помогала организовывать благотворительный фестиваль в клубе «Точка». В этом фестивале принимала участие «Мельница». Мне понравилась их музыка, я оставила администратору свою визитку, а через две недели мне позвонили и пригласили на прослушивание.

– Творчество «Мельницы» преимущественно построено на кельтских, скандинавских и русских мифах, а что берете за основу вы?

– Я специально не беру мифологию. Моя внутренняя мелодика ближе к славянской культуре. Кельтские истории и я – неорганичное сочетание. Славянский колорит в нашей группе обеспечивает духовая секция – флейты и дудочки.

– Как появились песни, вошедшие в вашу первую сольную пластинку «Танец перехода»?

– Основную часть текстов я написала сама. Песня «Степь» родилась на основе стихов одного челябинского поклонника. Другую песню принес брат нашего барабанщика. Сначала она называлась «Волгоград», и там были слишком современные слова: «кирпичи», «раствор-память», но тема песни мне понравилась. Мы придумали замену: «дни, словно камни, нес на курган-память» и назвали песню «Воин». А «Тайну» я написала во время гастролей с группой «Мельница». Когда ложилась спать в гостинице, в голове возникла фраза: «застилает очи дым – спать». Темой песни стали лекции психотерапевта Эрнеста Цветкова о том, что тайны вредны для человека, а тот, кто хранит тайну, разрушает себя.

– Чем вы занимаетесь помимо музыки?

– Сейчас работаю как рекламный диктор. Очень большой процент рекламы на телевидении звучит моим голосом. Недавно во время озвучки ролика отказалась произносить текст с речевой ошибкой. Меня уговаривали: «Ну, вы понимаете, это реклама для «дебилов-подростков». Но если я знаю, что норма другая, то не стану плодить неграмотность и готова занять жесткую позицию.

Например, на съемках программы на канале «Столица» я сказала, что хорошо было бы ввести языковую цензуру, потому что любой филолог знает теорему Сепира-Уорфа: «Язык структурирует реальность». Потом выхожу петь песню «Солнце», и ведущая говорит: «А сейчас Алевтина зажгёт солнце». Я говорю: «Перепишите подводку». – «А что такое?» – «Зажжет солнце!» А второй ведущий даже не понял, что это ошибка. Он подумал, что «зажжет» – устаревшая форма. Вот такая катастрофа с языком.

– Алевтина, где вы учились?

– Окончила Новосибирский государственный университет (НГУ). Специальность – учитель русского языка и психолог-педагог. Вообще-то хотела идти на экономический факультет, но подала документы и на отделение «Русский язык и психология», хотя на тот момент уже поступила в несколько технических вузов. В итоге на этом отделении и осталась.

– Обычно студентов условно делят на «физиков» и «лириков». Вы к кому себя относите?

– Я бы не стала так делить. Это бытующее мнение, которое не всегда совпадает с исследованиями. Как правило, люди, которые хорошо знают русский язык, неплохо разбираются и в математике. А уж те, кто глубоко занимается музыкой, – просто невероятные математики. Я окончила экономический класс в гимназии. У нас каждый день была математика, в том числе и высшая. Моя учительница говорила, что у меня математический талант, и вы не представляете, как я кайфовала на отделении русского языка и психологии (смеется). Первое время даже не верила своему счастью: нет ни математики, ни экономики, ни химии!

– Вы проходили практику как учитель русского языка?

– Учителем русского языка работала в двух школах (в классе коррекции и в гимназическом классе), а психологом – в детдоме. В классе коррекции были дети с различными заболеваниями и просто хулиганы. Их объединяло отставание в учебе. Правда, класс только назывался «коррекционным», на самом деле коррекцией в школе никто не занимался.

– Как проходила педагогическая подготовка?

– Например, веду урок, а за задними партами сидят мои коллеги и записывают каждую мою фразу и реакцию класса. Потом они зачитывали свои записи, и мы подробно все разбирали: вот здесь была провокация, поэтому дети шумели, и тому подобное. И так на протяжении нескольких месяцев. Проводился мощнейший анализ и, соответственно, результат получался тоже мощнейшим.

– Помните свой первый урок в классе коррекции?

– Перед тем как приступить к работе сходила на несколько уроков. В классе стоял ужасный шум, летали линейки и тетради. Детям было совершенно неважно, кто перед ними, дисциплины не было никакой. А учителю приходилось стоять, словно отбывая наказание. Я очень боялась идти в этот класс, долго думала, как строить занятия, если будет такая «стена».

Первый урок начала с того, что написала на доске свое имя и отчество – Алевтина Геннадиевна, и с требования: не отпускаю в туалет тех, у кого нет заболеваний, не позволяющих терпеть, а также не впускаю опоздавших. Естественно, дети стали меня проверять: в туалет просились все подряд – я не пускала. А на второй день опоздала треть класса. Они, наверное, думали, что возьмут меня массой. Но я сказала: «Увы, у нас был договор, поэтому жду вас на следующий урок». Когда они пришли, выглядели, как побитые. И потихонечку мы так «вырулили», что они сидели и занимались.

– Вы говорили, что в той школе никто коррекцией не занимался. Ну а вам удалось помочь кому-то из детей?

– В классе училась одна девочка, которая была настолько зашорена, что, доучившись до пятого класса, ни разу в жизни не выходила к доске. Через полтора месяца моих занятий она это сделала. Правда, отвечала плохо, но я «натянула» ей «четверку» – надо было закрепить результат. И постепенно она начала выходить к доске все чаще, бояться перестала. Для меня это была важная победа.

– А в гимназическом классе были подобные проблемы?

– В гимназическом классе дети способные, вышколенные, но и у них есть свои комплексы. Учился там крайне сообразительный мальчик Коля. Он задавал разные интересные вопросы, но реакция класса всегда была очень агрессивной: «Коля, сядь! Что ты опять спрашиваешь?» А я ответила на его вопрос, привела ребятам пример из языка, дала историческую справку. И тогда они увидели, что вопрос был действительно интересный и умный, а они получили такие знания, которые прививают любовь к языку.

Когда я поставила Коле «пятерку», ко мне подошла их учительница и сказала: «Я, конечно, буду вынуждена сохранить эту «пятерку», потому что вы ее поставили, но я вам скажу, что это мальчик «так себе», он из небогатой семьи, где трое детей...» В общем, намекнула, что Колю поощрять не надо. Но потом класс сдавал контрольную по русскому языку, и за нее было всего две «пятерки», в том числе – у Коли. Честно говоря, я не нашла особой разницы между классом коррекции и гимназическим классом. Все, что требуется, – это внимание и профессиональное отношение педагога.

– Если ребенок попал в немилость к какому-то учителю, что делать родителям? Переводить в другую школу?

– Да, лучше переводить. Хотя не исключено, что и в другой школе найдется учитель, который тоже будет хаять ученика. Но если тот сможет выдержать натиск, он вырастет сильным человеком.

Это сложный вопрос. Я не испытываю никакой радости при виде школ. И ни за что не куплю квартиру с видом на школу. Когда я училась в гимназии, наш литературовед из университета так вела литературу, что читать я начала только в старших классах. Потом мой младший брат учился в той же школе и попал к тому же учителю. Я видела, как его тошнило от литературы, и решила помочь ему полюбить книги. Когда он готовился к уроку по творчеству Зощенко, я стояла рядом, читала отрывки и громко смеялась. В конце концо, брат заметил юмор, забрал у меня Зощенко и прочитал книгу до конца.

– А ваши однокурсники остались в профессии?

– Да, многие преподают в университете, некоторые собирают знакомых преподавателей и делают курсы. А одна моя одноклассница поняла, что ее не устраивает садик, в который она водит свою дочку. После этого сняла помещение в том же садике, наняла повара, договорилась о поставках продуктов, обзвонила всех знакомых, у которых были дети, и создала частный садик, который в месяц обходился дешевле, чем государственный.

– В детском доме вы работали в качестве психолога...

– В детском доме нужен не психолог, а мама. Психолог – это очень слабый суррогат. Как этим заниматься, если двенадцатилетний мальчик кинулся мне на шею, обнимая, словно сын? А мне тогда было около двадцати. Период практики в детдоме был для меня очень жестким. Понимала, что усыновить всех этих детей не могу. И помочь толком тоже не могу. Но как психолог я постаралась сделать все, что умела.

– Есть мнение, что детские дома следует отдать под покровительство церкви...

– Церковь – это огромная помощь. Когда ребенок, не имеющий папы и мамы, знает, что есть кто-то, кто его любит, это мощная поддержка. Мозги детей не замусорены штампами, они быстрее «включаются» в чудотворную вселенную.

– Вы в тринадцать лет приняли крещение. Как это произошло?

– Я была обычной пионеркой и знала, что есть Ленин и нет Бога. В тринадцать лет впервые в жизни прослушивалась в одной студии как певица. Мне очень сильно хотелось туда попасть, и внезапно в моей голове что-то открылось, и я начала угадывать события наперед. И тогда вопрос «есть ли Бог?» отпал сам собой. Я спросила родителей, крестили ли меня в детстве. Оказалось, нет. Пошла в церковь, чтобы исправить эту ошибку.

– Вы как филолог должны были изучать и древние языки?

– Наша группа была поделена на две части: одна изучала латинский, другая – древнегреческий. Я пошла на древнегреческий, но только теперь поняла, что это был правильный выбор. На лекциях Эрнеста Цветкова, занятия которого регулярно посещаю, мы разбираем Библию, имея древнегреческий подстрочник и точный перевод. И открывается все богатство смысла. Оказывается, в Библии столько формул зашифровано, в том числе и психологических.

– Не задумывались о том, как Библия появилась?

– Это божественная книга. Человек мог только записывать.

Ангелина ЧУРАКОВА

К началу ^